Мой скайп: shinkar553

.

Free counters!

ONLINE COUNTER

VISITOR COUNTER

Православные праздники

Free Homepage Translation



Яндекс цитирования
Рейтинг@Mail.ru

View my FriendFeed

Подписаться на мой канал FriendFeed
Проверка тиц

PAINTINGS FOR SALE

КАРТИНЫ ПРОДАЮТСЯ

Адрес: Родился и вырос на Украине, в Одесской области, Кодымском районе, селе Загнитково.Сейчас живу в Молдове город Рыбница.Персональные выставки Киев ,Одесса ,Кишинёв, Тирасполь, Бендеры, Рыбница, Верховина, Криворивня.Картины в музеях и частных коллекциях по всему миру.Теперь уже знаеш!!! А у тебя есть картины Шинкарчук!?!Если нет то легко можеш приобрести,нашкрябав определённую суму!!!Что б неговорил я не знал(не знала)


Телефон: 37377854310

E-mail: tolik.shinkarchuk@yandex.ru

Рыбница

Мой скайп Shinkar553


Нажми на кнопку.Поделись ссылкой на этот пост с друзьями!+МоёМесто.ru

 Мои сайты, где публикуются новые работы,ниже ссылки:

http://shinkarchuk.ucoz.com/

http://shinkarchuk.jimdo.com/ 


Шо то з ногою!!! 

Шо зашел!?!Повезло же в жизни тебе и мне с тобой!!! 

Агент@mail.ru



Яндекс.Погода



 Чувства преступности (как у Достоевского) у меня никогда не было: но всегда было чувство бесконечной своей слабости...Розанов.В.В.

View my FriendFeed

"Только пчела узнаёт в цветке затаённую сладость,только Художник на всём чует прекрасного след." А.Фет.



Music news
Quantcast


НИКО ПИРОСМАНИ

"Если вы хотите жизнь прожить счастливо, попытайтесь никогда не обижаться на людей, не сетовать на обстоятельства, в которых вы оказались, заниматься тем, что вам доставляет наибольшее удовольствие, и проживёте долго и счастливо." Граф Сен-Жермен.

 

 

Грузинский художник-самоучка Нико Пиросманашвили (Пиросмани) прожил трагическую жизнь. Он жил и умер нищим и безвестным, и долгое время его творчество вызывало горячие споры и противоречивые оценки. Одни полностью отрицали его живопись, другие защищали его. Для них в произведениях художника раскрылся особый мир, переданный непосредственно и по-своему глубоко философски. "Нико Пиросмани до того растворился в народе, что нашему поколению трудно уловить черты его индивидуальной жизни. Его будни так таинственны, что, пожалуй, ему придется остаться без обычной биографии..." Эти слова были написаны в 1926 году, но они справедливы и по сей день.


Пиросманашвили родился в кахетинском селе Мирзаани, в семье бедного крестьянина. Вынужденный с детства зарабатывать себе на жизнь, он не смог получить специального художественного образования. Первые живописные навыки получил у художников-странников, которые расписывали вывески лавок и кабачков. Переселившись в Тифлис, Нико перебивался малыми случайными заработками, в 1890–1894 работал кондуктором на железной дороге. Но служба не привлекала его, и вскоре он сам становится бездомным бродячим художником, которого владельцы тифлиских духанов приглашали писать для них вывески. Эти жестяные вывески - настоящие натюрморты с кувшинами, бурдюками, грузинским хлебом, шашлыком, зеленью. Иногда художник дополнял их надписями вроде «Да здравствует хлебосольный человек!». Свои картины Пиросманашвили писал на белой и черной клеенках, оставляя в отдельных местах незакрашенные куски. Его герои - крестьяне, ремесленники, торговцы, князья, священники. С любовью показывает художник будни простых крестьян в таких картинах, как «На гумне», «Молотьба хлеба в деревне», «Пастух со стадом баранов», «Крестьянка с детьми идет за водой». Он любил изображать пиры, на которых люди веселятся и забывают свои беды («Компания Бего», «Семейный пикник», «Пасхальный кутеж»). Веселому крестьянскому празднику посвящает художник четыре картины, написанные в родной деревне. Будучи непрофессионалом, Пиросмани не прибегал ко всякого рода сложным приемам и методам, чтобы связать композицию воедино и ориентировать ее на зрителя, поэтому вещи и фигуры существуют у него как бы сами по себе, порождая чувство щемящей тоски и одиночества. Даже большие сцены проникнуты у него этим отчуждением. Эффект отчуждения натуры от художественного образа усиливается странным колоритом - достаточно строгим, гармоничным, иногда даже мрачным, но внезапно вспыхивающим пестрыми огнями. В портретах Пиросманашвили перед зрителем проходят разнообразные типы старого Тбилиси, в которых художник подметил и выявил самое характерное. Вот надутый и самодовольный сын богатого кинто, исполненный собственного достоинства дворник с косматой бородой, актриса Маргарита, продавец дров, старый князь в черной черкеске с рогом в руке и др. Особое место занимали на картинах Пиросманашвили разные звери, обычно по-человечески грустные, умные и добрые («Жираф», «Пасхальный барашек», «Раненый олень»).


Картины Пиросманашвили привлекают врожденным чувством композиции, цвета и сочетаний красок, сдержанностью тонов. Они полны внутренней сосредоточенности и даже торжественности. Искусство Пиросманашвили, доброе, нежное, глубоко правдивое, раскрывает жизнь Грузии в ее многоликом разнообразии, покоряет своей непосредственностью и художественной самобытностью. Большинство произведений художника хранится в Тбилиси, в Государственном музее искусств Грузии.


Из более чем двух тысяч работ Пиросмани сохранилось не более трехсот. Не уцелело ни одной его стенной росписи - после революции все они были сбиты или погибли вместе с домами. Из вывесок, которые он писал во множестве для духанов, в трудные зимы делали печные трубы, и очевидцы рассказывали, как на этих трубах еще долго сохранялись остатки краски, а то и угадывался чей-то фантастический глаз. Сохранилась лишь три фотографии Пиросмани. Не осталось писем, которые он часто писал своей сестре. И стало казаться, что этот гениальный художник жил не в нашем столетии, а в далекие сказочные века. Некоторые даже стали утверждать, что никакого Пиросмани вовсе не было, что это мифический герой, легенда Тифлиса, которая выдумана народом Грузии...


Существование Пиросмани было настолько неофициально, что не оставило после себя почти никаких следов в архивах, кроме четырех лет службы на железной дороге. После него не сохранилось тех бумаг, которые сопровождают жизнь каждого, вполне ординарного человека и отмечают ее основные вехи.

Мы не знаем о нем даже самого простого - года рождения. Среди часто называемых дат (а они в свое время колебались от 1851 до 1867) в конце концов утвердился 1862 год, как самая достоверная дата, установленная, впрочем, косвенно. В справке о медицинском освидетельствовании, заполненной в 1890 году при поступлении на службу в Управление Закавказской железной дороги, указано: 28 лет.

Правда, эта дата опровергается другим документом, по которому Пиросманашвили Николай Асланович двадцати двух лет в 1873 году не был включен в камеральное описание по селу Мирзаани ввиду его "перечисления в Тифлис". Из этого как будто следует, что он родился в 1851 году. Но, скорее всего, произошла какая-то ошибка. Все-таки возраст 28 лет был записан, очевидно, с его собственных слов, да и другие известные нам события его молодости более согласуются с этим возрастом.

Но никаких документов, точно удостоверяющих его рождение, пока не найдено. Это очень странно, потому что он не был безродным подкидышем, родители его были не последние люди и родился он в большом селе.

Село это называется Мирзаани, а расположено оно на склоне Гомборского хребта, в Кизики - восточной части Кахетинского края. Грузия невелика, но разнолика; каждая ее область непохожа на соседнюю, и грузины, населяющие эти области, отличаются друг от друга не только не меньше, но даже больше, чем вологжанин от орловца, - порой они даже говорят на разных языках. Разница природных условий, то место, которое уготовила каждому многовековая и трудная история, сформировали эти различия. Лихский хребет делит Грузию на Западную и Восточную, и устойчивая традиция отделяет бойкого западного грузина от сосредоточенного восточного. Но в Западной Грузии отличаются друг от друга имеретины, мегрелы, гурийцы (уже не говоря о сванах или аджарцах). В Восточной - карталинцы, кахетинцы.

Тип кахетинца как бы вбирает в себя особенности широкого и сильного восточногрузипского характера. Кахетинец трудолюбив, немногословен и горд. Кахетинец непременно подумает, прежде чем ответить, хотя бы вопрос касался самого известного. Имеретин ответит на любой вопрос, даже если не знает предмета. Кахетинцы, с точки зрения имеретина, угощать не умеют - просто выставляют все на стол. Имеретины сумеют угостить даже тогда, когда угощать нечем. Рисунки карандашом.

Традиционное различие "Запада" и "Востока", представляющих, в сущности, разные грани целостного национального характера, прошло через весь жизненный уклад грузин, отпечатываясь и в значительном, и в частном. Разные дома, разный говор, разные пристрастия. Разные песни: протяжно-серьезные, создающие ощущение цельности и мощи - в Кахети, и переливчатые, изысканные до щегольства - в Имерети. Кахетинская хашлама (то есть куски мяса, отваренного без затей), пленительная своей свежестью и добротностью, покажется простоватой имеретипу, изощряющемуся в кулинарных тонкостях, смакующему ароматы соусов и приправ. С первого взгляда отличишь чурчхелу, изготовленную в Кахети, - толстую, грубоватую, даже неуклюжую, начиненную крупными кусками грецких орехов, от имеретинской - набитой ровными круглыми ядрышками лесных орехов, тонкой, золотистой, гибкой.

"Боже мой, Тициан! У вас в Имерети даже буйволы какие-то легкомысленные, разве у нас в Кахетии такие буйволы?!" - шутливо пеняла Тициану Табидзе его жена.

Кизики - самая примечательная часть Кахети. "Здесь никогда не было крепостного права. Кахетинец вообще твердого характера. Кизикиец завершает этот тип. Издревле зовется "буйволиной" эта страна".! Буйвол - животное сильное и работящее, терпеливое и спокойное. Но, преодолевая препятствие, он становится бешеным и способен все смести с дороги.

Кахети - край Восточной Грузии. Кизики - край Кахети. Мирзаани - край Кизики. Это край всей Грузии.

Мирзаани была деревня большая и богатая. Сто лет назад в ней насчитывалось до тысячи дымов. Род Пиросманашвили был одним из самых обширных. И сейчас в деревне можно повстречать дальних родственников художника, а еще лет шестьдесят тому назад, по свидетельствам современников, сохранялось сорок домов, носящих эту фамилию.

Разнобой в написании фамилии художника часто вызывает недоумение. По-разному его называли: то Пиросманашвили, то Пиросманишвили, то просто Пиросмани или Пиросмана, или даже совсем коротко - Пиросман. Следует категорически заметить, что подлинная его фамилия - Пиросманашвили; ею подписаны его картины, она фигурирует в документах, ее носят дальние родственники художника, живущие в Мирзаани по сей день. Написание "Пиросманишвили", бытовавшее одно время в литературе и, к счастью, сейчас почти выветрившееся, - неверно. Совсем неверны и "Пиросман" и "Пиросмана", возникшие на том основании, будто именно так подписаны некоторые его работы. Но это явное недоразумение, потому что Пиросманашвили сплошь и рядом попросту не дописывал фамилию, обрывая ее совершенно произвольно (явление, которое могло бы заинтересовать графолога), и среди его подписей на картинах можно увидеть и "Пиросмангав", и "Пиросманаш", и "Пиросмана", и "Пиросман" и даже "Пирос". Только за "Пиросмани" сохранилось право на существование, как поэтически сокращенного прозвища, соответствующего строю грузинского языка и широко распространенной среди грузин привычке употреблять в быту разнообразные прозвища. Это имя, наконец, освящено традицией общения с ним знавших его людей.

На краю деревни сейчас пустырь. Раньше здесь стоял дом Аслана Пиросманашвили и его жены Текле, урожденной Токликашвили. Рядом и теперь растет старое тутовое дерево. Неподалеку - место, где был виноградник семьи.

Об Аслане Пиросманашвили существует несколько преданий. Уже не понять - родила ли их сама жизнь или потомки почтили запоздалой благодарностью отца своего знаменитого земляка. По одному из преданий Аслан отличился в бою с лезгинами, похитившими мирзаанских детей. За это деревня пожертвовала ему участок земли на заросшем лесном склоне. Участок и называется "Тень Аслана".

Очевидно, благодарность односельчан плохо защищала в жизненной борьбе. Во всяком случае, не от добра Аслан Пиросманашвили - настоящий кахетинец, работящий и умелый крестьянин с репутацией отличного садовода - был вынужден покинуть родное село. Земля кормила плохо, а на руках была семья - по деревенским понятиям не такая уж большая, но все-таки не такая маленькая: старшая дочь Мариам, сын Георгий, дочь Пепуца и самый младший, поздний сын - Нико; ему было тогда не более двух-трех лет.

Семья перебралась в Шулавери - центр Борчалинского уезда, большое и богатое село в пятидесяти одной версте к югу от Тифлиса. Здесь в имении "Иверия", принадлежавшем некоему Ахверди Калантарову, Аслан Пиросманашвили нанялся смотреть за виноградником. Самого Ахвердп Калантарова тогда уже не было в живых, и хозяйство вела его вдова, престарелая Эпросине Калантарова, со своими многочисленными детьми - тремя дочерьми и троими сыновьями.

Несчастья не оставляли семью Пиросманашвили. Внезапно умер старший сын Георгий - ему исполнилось пятнадцать лет, он уже был работник, а не лишний рот. Еще через два-три года, осенью 1870-го, умер отец. Вслед за ним умерла и мать, от горя, как вспоминают.

Семьи - как не было. Самая старшая из детей, Мариам, к тому времени вышла замуж и вернулась на родину - то ли в Мирзаани, то ли в соседнее село Озаани; у нее самой уже росла дочь. Остались двое: Пепуца и Нико. Пепуца уехала в Мирзаани и прижилась у родственников. Нико остался у Калантаровых. Будто бы мать, чувствуя близкую смерть, попросила хозяйку дома позаботиться о ее младшем сыне, заменить ему семью. Было так или не было, но Эпросине Калантарова в самом деле взяла к себе мальчика и позаботилась о нем. С семьей Калантаровых его жизнь оказалась связанной надолго.

Сначала он жил в том же доме в Шулавери - не то воспитанником, не то слугой. Потом один из сыновей Эпроспне, Георгий, увез его в Тифлис.

Расхождения в биографии Пиросманашвили начинаются уже здесь, в раннем детстве. По другому известному нам варианту, семья никуда не переезжала, а вскоре после смерти отца и матери старшая сестра Мариам вышла замуж за какого-то землемера по имени Алекси (кроме этого о нем ничего не известно) и увезла мальчика с собой в Тифлис. В Тифлисе его отдали в услужение к Калантаровым: в этой семье он и жил до 1882 года. Картины Левитана.

По третьей версии, отец умер еще в Мирзаани, а мать вышла второй раз замуж в Шулавери и взяла с собой мальчика, а Пепуца осталась в Мирзаани. Так следует из слов Э.Ментешашвили, бывшего корреспондента газеты "Иверия", побывавшего на родине художника.

Наконец, еще один вариант пересказывает Кирилл Зданевич: "...когда Нико было восемь лет, родители умерли, и дети, чтобы прокормиться, по совету родственников уехали в Тбилиси поступить в услужение к "важным господам". Дети трудились и были относительно сыты. Прошло несколько лет, и судьба не пощадила сирот. Старшая сестра, Мария, внезапно заболела и умерла... Удрученные подростки решили вернуться в деревню, в свой родной дом. Младшая сестра Нико, Пепуца, занялась хозяйством, а Нико, облеченный доверием деревни, стал пасти телят... Через несколько лет желание учиться побудило Нико покинуть деревню, он уехал в Тбилиси".

В этом немыслимо разобраться. Быть может, немного больше доверия вызывает первая версия, складывающаяся из воспоминаний членов семьи Калантаровых, потому что в ней есть убедительные бытовые и психологические детали, потому что она подробнее остальных и не противоречит другим скудным фактам биографии Пиросманашвили.

Как бы то ни было, известно, что детство художника было трудным, что он рано осиротел и еще мальчиком расстался с деревней.

Среди многочисленных произведений Пиросманашвили, посвященных деревенской жизни и в основе своей, конечно, навеянных детскими воспоминаниями, есть несколько, на первый взгляд, малопримечательных, да и в самом деле до сих пор не привлекавших серьезного внпмапия. Их объединяет несколько постоянных мотивов: деревенский двор, петух и курица с цыплятами на переднем плане, мальчик у калитки и мать, как бы провожающая его, - на заднем. Мотивы эти (как обычно происходило у Пиросманашвили) всякий раз перетасовываются, варьируются, комбинируются по-разному. Курица со своим семейством то оказывается главным объектом, то становится лишь частью происходящего; в двух картинах вообще нет мальчика, а есть только мать, сохраняющая все ту же позу ожидания - точнее сказать, прикованности к уходящему или к уже ушедшему; калитка то открыта, то еще закрыта; появляются и новые персонажи - козел, собака.

К этому сюжету, вряд ли такому уж увлекательному для зрителей, Пиросманашвпли возвращался с болезненной настойчивостью, скорее всего, вкладывая в него свой собственный, глубоко сокровенный смысл - прощание с деревней, уход в другой мир, воспринятый как перелом, как веха на жизненном пути (курица с петухом и цыплятами оказывается здесь не случайной бытовой деталью, но своеобразным символическим обозначением семьи, материнского тепла, семейного уюта - всего, оставляемого уходящим).

Суть этого перелома была сложнее, чем обычное прощание с безоблачным детством и переход к жестокой прозе взрослого или полувзрослого существования. Не так уж идиллично было детство в бедной крестьянской семье, а ближайшие годы жизни Пиросманашвили в городе были отнюдь не суровы, и ему еще предстояло и затянувшееся детство, и за ним затянувшаяся юность. То было прощание со всем Прошлым, как бы коротко оно ни было, то было прощание с Деревней, навсегда оставшейся в его сознании светлым образом, необратимой радостью. То была встреча с Городом, отныне определившим его судьбу. Он попал в Тифлис.

Тифлис времен Пиросмани - удивительный город. Уже не такой, каким полвека назад его видел Пушкин, он стал, быть может, еще удивительнее. На Азию он смотрел Европой, на Европу - Азией.

Старый город вырос у самого узкого места Куры, где она с хрипом рвалась между двух скал. На одной стороне стояла крепость Нарикала, на другой - крепость Метехская. Под их защитой узкие кривые улочки ползли по склонам гор, маленькие дома теснились друг к другу. Улицы назывались: Сионская, Башмачный ряд, Винный ряд, Кривая, Банная, Угольная, Темный ряд, Армянский базар. Здесь кипела причудливая жизнь.

Жизнь, вывернутая наружу: обширные проемы лавок, из которых выползали словно не удерживающиеся внутри товары - ковры, кувшины, сукна, фрукты, - вытесняя прохожих на мостовую; мастера - кузнецы, ювелиры, шорники, гончары, слесари, медники, оружейники, сапожники, скорняки, войлочники, работающие тут же, на виду, в своеобразных нишах в стенах домов; портные, прямо на тротуаре умудряющиеся обмерять клиентов, шить, утюжить; повара, под ногами прохожих разводящие свои дымные мангалы; пекари, пекущие хлеб и тут же продающие его; цирюльники, бреющие, стригущие и ставящие пиявки; жерла духанов, харчевен и винных погребов, зияющие из-под земли, источающие ароматы вкусной еды и свежего вина.

Жизнь шумная: болтовня и перебранка зевак, часами толкущихся на перекрестках и то и дело перекликающихся с людьми, обсевшими балконы и галереи, что нависли низко над улицей; крики разносчиков, на всех языках возносящих хвалу своим товарам; истошные вопли извозчиков и возниц, прогоняющих сквозь толпу лошадей, ослов, буйволов, а когда и верблюдов (правда, сейчас, после постройки Бакинской железной дороги, их стало несравненно меньше); звуки десятков шарманок, играющих в разных концах одновременно, и мелодии бродячих музыкантов, отыскавших уголок, чтобы пристроиться со своими дайрами, дудуки и зурнами; скрип сотен колес и лязг сотен (тысяч?) весов (металлические чашки, подвешенные к коромыслу на цепочках), стук молотков; свистки городовых; ожесточенная брань торговцев с покупателями и покупателей с торговцами, а иногда - плывущее над всем этим всхлипывающее пение муэдзина с минарета незабвенной лазурной мечети, что стояла тогда у Майдана.

Жизнь пестрая: в толпе можно было встретить и персов в аршинных шапках, и хмурых лезгин в мохнатых папахах и бурках, и турок в чалмах, и азербайджанцев (тут их называли "татары") с крашеными ногтями и бородами, и живописных курдов, и иных пришельцев из чужих краев - Средней Азии, Афганистана. Жизнь, насквозь пропахшая сложнейшим сплетением ароматов: пряностей из лавок, фруктов, разложенных на лотках и подвешенных на нитках, дыма от многочисленных мангалов, навоза, кожи, мокнущей в мастерских сапожников, и вони отбросов, гниющих прямо на солнце. Эта неповторимая, давно ушедшая жизнь начиналась задолго до рассвета и не всегда обрывалась за полночь. Здесь было тесно и беспорядочно. Это была Азия. Картины Нестерова.

Новый город спокойно растекся по равнинной части, защищенный русскими войсками, не опасаясь ни турок, ни персов, ни воинственных горцев. Благоустроенный, ровно вымощенный и хорошо освещенный Головинский проспект потянулся от Эриван-ской площади, названной так в честь покорения Эривапи, от недавно снесенной за ненадобностью городской стены к почтовой площади, а от него четко, как на схеме, двинулись параллельные улицы - вниз к реке и вверх, на гору Мтацминда. На другой стороне реки город был рассечен на равные прямоугольники - Воонцовской, Михайловской, Елисаветинской, Александровской улицами. Поднимались двух- и трехэтажные дома - под ампир или под ренессанс. В Гаретубани (то есть "за городской чертой") возник новый центр города, да и всего Кавказского края. Здесь стояли дворец наместника и Штаб командования войск Кавказского военного округа. Неподалеку, на Гунибской площади, вырос громадный Военный собор в "византийском" стиле, посвященный покорению Кавказа. Здесь гнездились и множились банки, деловые конторы, музеи, учебные заведения, редакции журналов и газет, выходящих на грузинском, русском, армянском и других языках, вплоть до французского. Новенькие, с иголочки, магазины сияли стеклами саженных витрин, похваляясь товарами со всего света. В Казенном театре шли "Фауст", "Фра-Дпаволо" и "Аида", пели любимцы публики из Петербурга, Москвы и Италии, и уже проектировалось новое роскошное здание оперы в ) "мавританском" стиле. Толпа, наполнявшая Головинский проспект, особенно с наступлением вечера, почти не отличалась от массы прохожих в Петербурге или Париже; лишь изредка в ней мелькала парадная чоха князя, приехавшего проматывать свое поместье. Тифлисцы, вызывая упреки ревнителей старины, без сожаления расставались с исконным грузинским костюмом - мужчины прежде всего с головными уборами, а уж в последнюю очередь - со знаменитыми кавказскими мягкими сапогами, обтягивающими ногу; женщины, напротив, завершали переход к европейской цивилизации расставанием с горделивым, сложно устроенным головным убором. Все последние модные новинки немедленно становились достоянием щеголей и щеголих. "Кавказский Париж" - гордились тифлисцы.

Это была Европа.

Европа властно захватывала город. Но Азия сопротивлялась. Чем выше поднимались в гору начерченные по линейке улицы, тем сильнее они меняли направление, подчиняясь произвольностям рельефа: уходили в балки и в овраги, расползались по сторонам, и тут снова лепились друг к другу домишки, и к некоторым была дорога только пешком. Дома, честно возводимые под ренессанс, становились азиатски причудливыми - с тонкими деревянными колонками, узорчатой резьбой, раскрашенные ярко - в зеленый, золотистый, голубой, кизиловый цвета, опоясанные длинными деревянными балконами (ах, эти тифлисские балконы!), - они были уже не Азия и не Европа, они были - Тифлис, город, покорявший всех, кому выпало счастье его знать, а более всего поэтов: "Он малиною кровель червивел И, как древнее войско, пестрел" (Б. Пастернак); "Карабкаясь почти отвесно, Держа дома поверх домов, - Цветной, нагроможденный тесно Чудесный город детских снов... Как деревянный флот крылатый, Летавший только в старину, Балконы бедные - в богатой Резьбе - обсели крутизну" (Вл. Державин); "Я еще не видел такого путаного, пестрого, легкого и великолепного города, как Тифлис" (К.Паустовский) .

Сюда привезли маленького Пиросманашвили. Ему, привыкшему к деревне, вряд ли мог поправиться город, и он должен был с горьким чувством замечать, как менялось все вокруг, по мере того как шулаверский дилижанс приближался к Тифлису, как холмы становились все более голыми и безжизненными, потом позади остались сады Дарсичала, потом сады Ортачала, потом сады Крцаниси, и дилижанс покатился мимо домишек Харпухи, горбом громоздившихся над Курой, мимо серных бань, чьи удивительные купола, торчащие прямо из земли, источали пар и странный запах, мимо Метехского храма на высокой скале и старой крепости, мимо небесно-лазурной мечети над мостом - ив уши ударил говор толпы, а лицо опалил жар раскаленных солнцем мостовых - это было сердце старого Тифлиса, Майдан - крохотная площадь, "сжатая со всех сторон кривыми и косыми карточными домиками и фантастическими постройками, висящими в небе", с высоким полосатым столбом посередине, на котором полоскался флаг. Отсюда уже было близко до дома Георгия Калантарова.

Пиросманашвили провел здесь совсем немного времени, и его отослали в другой дом - правда, тут же, неподалеку, - где жил второй брат, домовладелец, хозяин караван-сарая Калантар Калантаров и две его замужние сестры - Кеке Гамазова и Анна Бекосепова. Позже в доме появилась и третья, младшая сестра, Элисабед Ханкаламова, после смерти мужа вернувшаяся из Баку в Тифлис с маленьким сыном Солико. В доме Калантаровых Пиросманашвили предстояло провести пятнадцать лет.

Может быть, с перерывами. Какие-то случайные упоминания самого Пиросманашвили о Кахети заставляют думать, что он жил на родине не только до отъезда в Шулавери (когда ему было два дли три года), но и позже - мальчишкой, подростком. Или самые ранние, почти младенческие впечатления оказались так ярки, или в воспоминаниях Калантаровых есть пробел и он на самом деле возвращался в деревню и жил там и пас овец, как сообщает одна из версий его детства, а потом вновь оказывался у Калантаровых.

Семья Калантаровых (это не что иное, как переиначенная на русский манер фамилия Калантарян) принадлежала к тифлисским армянам. Армян в Тифлисе вообще жило много, временами даже больше, чем грузин и тем более русских. Лишившиеся собственной государственности, терзаемые - уничтожаемые иранскими и турецкими завоевателями, они в течение полутора-двух веков искали защиты и мира у своих единоверцев и оседали в грузинских городах, а больше всего в Тифлисе. Искусные ремесленники и ловкие торговцы, они вошли в городскую жизнь и городскую культуру, естественно вписались в сложный человеческий тип "тифлисца", "мокалаке" (грузинское слово, которое лишь приблизительно может быть переведено как "горожанин"). Тифлис - большой и приветливый город - всех охотно принимал у себя и всех роднил, наперекор религиозным, национальным и любым иным предрассудкам и предубеждениям. "Тифлисца" отличали редкостный артистизм, открытость характера, доброжелательность и то специфическое чувство городского патриотизма, ощущения города как части себя и себя как части города, которое способно было соперничать с кровным национальным чувством, а подчас и перевешивать его. Тифлис взрастил не одно поколение художников-армян, преданных ему не слабее, чем земле своих предков, и вошедших в историю грузинской культуры не меньше, чем армянской, начиная с полулегендарной династии Овнатанянов во главе с дивным Акопом Овнатаняном до мастеров нашего столетия - Александра Бажбеук-Меликова, Акопджана Гарибджаняна, Иосифа Караляпа, Геворга Григоряна (Джотто) и даже наших современников - Альберта Дилбаряпа, Гаянэ Хачатурян, Левана Баяхчева и многих других, этих младших детей вечного города. Русская живопись Серова.

Можно догадываться, что Калантаровы были типичные тифлисские армяне, между собою говорившие на всех трех языках, распространенных тогда в Тифлисе, - и на родном армянском, может быть, не чаще, чем на грузинском или русском, - воспринявшие многие грузинские привычки и обычаи, носящие грузинские или грузинизированные имена, и дом их был, конечно, типичный тифлисский дом: гостеприимно распахнутый, щедрый, шумный, немного безалаберный.

Пиросманашвили занимал в этом доме все то же странное положение то ли слуги, то ли приживальщика, то ли воспитанника. Скорее всего, он был мальчик на все: подать, принести, сбегать, купить, узнать - на то дело, которое не требует какого-то специального умения и подготовки, а просто быстрых ног, крепких рук, молодости, понятливости - всего, что есть в избытке у здорового и живого деревенского мальчика. Правда, об этом приходится только догадываться, ибо из воспоминаний Калантаровых никак нельзя понять, какие именно обязанности были на него возложены - это, очевидно, просто не запомнилось. Запомнились внешность, черты характера, привычки, страсть к рисованию, мелкие и крупные происшествия: в доме мальчик, видимо, воспринимался все же как "свой", а не как слуга.

У него была собственная комната. Его брали с собой в театр (в оперу - Казенный театр), а по субботам - в Сионский собор, поставить свечу Сионской божьей матери. Анна Бекосенова научила его читать и писать по-грузински и по-русски. Ее дочь Соня впоследствии вспоминала, как по вечерам она слышала из-за стены голос Пиросманашвили, читавшего Ветхий завет: "И была ночь, и был день..." Когда он был в чем-то виноват (скажем, рисовал карандашом или углем на стенах), его трепали за волосы и полвека спустя вспоминали об этом добродушно, как о чем-то естественном, - так наказали бы сына или внука. Когда ему исполнилось двадцать лет, его свели к фотографу, а снимок сберегли вместе с карточками родственников. Эта фотография известна; на ней запечатлен юноша, аккуратно и прилично одетый, со странным взглядом, в котором нет решительно ничего от обычной скучной старательности человека, позирующего перед фотографом. Уже покинув Калантаровых, он сохранял с ними самые добрые отношения, не раз приходил в гости, приносил детям подарки, а встретив на улице кого-нибудь из семьи, подолгу беседовал и расспрашивал о жизни.

О маленьком, потом - юном Пиросманашвили вспоминают как о мальчике впечатлительном, живом, сильно увлекающемся и добром. В доме было много детей, он рос с ними, участвовал в их играх. Во дворе играли в театр, и он, возбужденный, суетился и шумел со всеми - он любил театр.

Потом дети подрастали, появлялись новые, а он оставался с ними, не то как товарищ, не то как старший - скорее всего, то и другое вместе. Раньше он заслушивался сказками и легендами о прошлом Грузии, теперь он их рассказывал сам - загораясь, входя в азарт, как бы представляя себя Амирапом, или Шота

Руставели, или Георгием Саакадзе. ("Чудится: в чаще прибрежной возводит Башню за подвиг красавица мпе... Я с Саакадзе в военном походе, Персов сражая, несусь на коне" - Тициан Табидзе). Впечатление от его рассказов слушатели донесли до преклонных лет.

По-видимому, ему действительно неплохо жилось в этом доме. Его честность, старательность и преданность, а самое главное, бескорыстность ("его не интересовало материальное благополучие") были признаны всеми и укрепляли доброе к нему отношение. С другой стороны, было в нем нечто необычное, отличавшее его от окружающих, - он замечательно рисовал, был как бы семейный художник, некая достопримечательность дома. Все это, должно быть, и определило необычность его положения.

На человека с иным характером эта двусмысленность существования действовала бы угнетающе. Пиросманашвили до конца своих дней сохранил трогательную наивность - тем более она была ему присуща в детстве. Он и впрямь чувствовал себя своим, если осмеливался закапризничать, проявить некоторое своеволие, высказывать какие-то желания, странные для приемыша, - скажем, попросить у хозяйки деньги для нищего, увиденного на базаре. "Как можно столько подавать? Столько я и тебе не могу дать". - "Но видите, какой он бедный". Деньги и в самом деле были не маленькие: три шаури (пятнадцать копеек).

Дом добрых женщин и чистых детей был подобен теплице. Он оберегал юношу от житейской прозы. Пиросманашвили вышел из него беспомощным, ничем не вооруженным для борьбы за существование: благоприятность судьбы оказалась коварной. Но она же, быть может, сберегла в нем нетронутость души, сохранив в первозданности те возвышенные устремления, которые грубеют или вовсе гибнут при столкновении с действительностью.

Все-таки жизнь его протекала не совсем безоблачно, а драматизм подобных натур в том, что они лишь до поры до времени не ощущают терниев существования, но ощутив - расплачиваются сполна разладом между воображаемой идиллией и реальностью.

Маленький Пиросманашвили не только резвился с другими детьми, как положено его возрасту. Его не раз видели сумрачно молчащим, задумчиво ходящим из угла в угол. "Мечтает", -думали Калантаровы и беспокоились: "Не сошел бы с ума".

Что-то смутное, плохо понятное окружающим бродило в нем и временами вырывалось наружу. Об этом можно судить косвенно. Калантаровым запомнилось главным образом хо

ПОСВЯЩЕНИЕ

Тема: Искусство
Автор плэйкаста: ELENA13
Создан: 14 января 2010 16:14




Не можу без тебе

Тема: Жизнь
Автор плэйкаста: michaelaburnash
Создан: 18 марта 2011 3:44
Рiдна мати моя

Тема: Женщины
Автор плэйкаста: michaelaburnash
Создан: 16 марта 2011 4:08
С одесского кичмана

Автор плэйкаста: michaelaburnash
Создан: 18 марта 2011 21:57
А чудеса-то рядом...

Тема: Вера
Автор плэйкаста: alisacom
Создан: 4 сентября 2010 20:15
Ой , да не вечер , да не…

Тема: История
Автор плэйкаста: michaelaburnash
Создан: 19 марта 2011 3:41
Лучше нету того цвету

Тема: Любовь
Автор плэйкаста: michaelaburnash
Создан: 19 марта 2011 16:49
Заколдованный лес

Тема: Любовь
Автор плэйкаста: michaelaburnash
Создан: 21 марта 2011 1:52

Нажми на кнопку.Поделись ссылкой на этот пост с друзьями!

Découvrez la Radio Classique Vocal

© tolik-shinkarchuk



Web music player Quantcast

free counters

Конструктор сайтов - uCoz